?

Log in

No account? Create an account

January 2017

S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com

Previous 10

Jan. 30th, 2017

"Республика ШКИД": О государстве в государстве



Эту гениальную книгу написали двое подростков 15 и 19 лет. Я сообщаю это общеизвестный факт, потому что считаю его ключевым для понимания книги. Двое вчерашних беспризорников написали книгу, которую я поставлю в один ряд с Государством Платона и Государем Макиавелли. Это не просто отроческая проза в духе «Тимура и его команды», хотя она пронизана задором молодости и бунтарства – бузой, как говорят в Шкиде. Она в веселой и лаконичной манере, недосягаемой для авторов «Архипелага ГУЛАГ» или «Капитала», описывает основные составляющие государственного устройства, для которых иным авторам потребовались бы тома умных слов. Шкид – настоящая республика, и книга о ней – это учебник политики. Политики – в лучшем смысле, как учения об управлении людьми, основанными на понимании психологии личности и масс. Чтение этой истории о беспризорниках, строящих социализм в отдельно взятой «стране» показывает, как в действительности ковалось молодое советское государство.

А дело было так: горстка асоциальных элементов, ведомая опытным «халдеем» Владиленом, за считанные месяцы навела порядок, пошагово создав все атрибуты нового государства: герб, гимн, печатные органы, система управления и наказания и, наконец, конституция. Этот мотив «детского мироустройства», государства в миниатюре, которое как зеркало отображает суть одной шестой части света, не раз появится в советских произведениях. (Яркий пример - «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» с его теглайном «Дети – хозяева лагеря» и прочими атрибутами Гулага).

Вот глава «О шестой державе», в которой показано зарождение, развития, кульминация и распад «бума» печати. В стремлении творческого самовыражения и поиска своей аудитории, Шкидцы демонстрируют глобальный процесс творчества и института СМИ – с их конкуренцией, пиаром и борьбой за читателя.
Вот эпическая глава «Великий ростовщик», которая по своей мощи не уступит истории про Великого Инквизитора Достоевского – того самого, имя которого с достоинством носит Шкида. «Паучок (сравнение чисто достоевское) – Шкида в рабстве – Оппозиция – Савушкин дебош – Смерть хлебному королю». Вот они этапы становления и эволюции не просто Великого Слаенова, а целого архетипа, объединяющего в одном лице временщика, ростовщика-кровопийцы и опального олигарха. Это главу стоит прочитать каждому, кто хочет разобраться в феномене таких личностей, как Меньшиков, Распутин или, скажем, Березовский или в феномене таких явлений, как фаворитизм или дедовщина. Здесь все – предельно кратко и доходчиво.
Вот глава «Улиганштадт», даже не вся, а тот ее кусок, который в подзаголовке отмечен тегами «Улигания – Географическое положение – Политический строй – Диктатор Гениальный». Здесь буквально на двух страницах описан культ личности как таковой: его суть, его природа и его предпосылки. Сами того, не желая, беззаботные авторы доходчиво показывают, что природа культа личности лежит вне самой личности, и что культ создается приспешниками – окружением личности, наделенной характеристиками, которые принято называть харизматическими. «Был культ, но была и личность» - расхожее высказывание о Сталине можно применить и любому культу. Личность не творит из себя культа, как Купа Купыч, он же Оффенбах, но потворствует проявлению культа среди своих верноподданных.

«Широки поля. Мир огромен. Жизнь еще только начинается. И что пока непонятно, все потом будет понятно». Так могла бы окончиться «Республика ШКИД», но так оканчивается другое произведение того же ряда – «Судьба барабанщика» Гайдара - еще одного инвалида войны и молодого автора Революции. (Сюда же отнесем «Как закалялась сталь», надиктованную слепым лежачим инвалидом тридцатилетнего – бальзаковского – возраста). «Республика» оканчивается теми же словами, что и «Детство» Горького: «В люди». Похоже, на походе в «люди» начинается отрочество как таковое. А детство заканчивается вместе с «како».

Jul. 23rd, 2013

Борис Виан. "Пена дней" и другие истории


Вообще-то я думал, что он русский: Борис и Борис. А Виан – то ли еврейская фамилия, то ли псевдоним в духе Ремарка – Наив, если прочитать с конца. Но, выходит, что навиен был я. Тем более что любой ненаивный читатель, выбрал бы иную анаграмму Виана, совпадающее с самым русским именем.
О Виане впервые я услышал в 98-99-м: одна группа в рок-концерте, который мы устраивали в Доме дружбы на Арбате называлась «Пена дней». «Есть такой роман у Бориса Виана», - пояснил перед выступлением патлатый фронтмен. Музыки их я хоть убей не помню, зато название отчего-то запало в душу.
С тех пор я изредка сталкивался с этим именем, продолжая пребывать в уверенности, что речь идет о советском шестидесятнике, и всякий раз – не чаще раза в год – припоминая волосатого рок-певца. Долгая прелюдия разрешилась этим летом, когда сразу несколько рядов событий сошлись в одной точке: я снял квартиру в Питере, в Париже затеяли заново экранизировать своего классика (да-да, Виан-то – француз!), а уровень абсурда в моей жизни приблизился к тому состоянию, после которого начинается постмодерн.
Хозяева квартиры,  потомственные питерские интеллигенты, отважно оставили диким московским гастарбайтерам многое из своего добра. В библиотеке, которая занимала добрую четверть 4-х комнатной квартиры классического питерского колодца, я присмотрел сборник Шукшина, собрание сочинений Платонова, томик Лотмана о Пушкине и – о боги – «Осень в Париже» Виана из серии, ирония судьбы, ExLibris.
Стоит ли уточнять, что первый же вечер я встречал с Вианом в руках – из библиотеки поомственных питерких интеллигентов.
Сразу скажу: «Пена дней» мне не понравилась. Похоже на абсурдисткие управжнения Жан-Соля Партра или Ионеско, которых я впрочем тоже не читал. То есть я могу понять, что находили и прожолжают находить в этом апофеозе экзистенциализма иные золотые мажоры и маргинальствующие рок-певцы, но на мой вкус все это порядком ноздревато и бессодержательно, вроде сельдереевого сока по утрам. Говорят, он опередил прочих абсурдистов, вроде того же Ионеско, лет на 20-30, но вот поглядите-ка на эту купюру:
-- Это  все  из-за   чертова   петуха   в   сообществе   с
велосипедом, -- пояснил кот.
     -- Вы первый начали? -- спросила сестра Петера Нья.
     -- Вовсе  нет,  --  ответил  кот.  --  Он сам меня вынудил
своими  бесконечными  воплями,  ведь  знает,  что  я  этого  не
перевариваю.
     -- Не  надо на него сердиться, -- сказал Петер Нья. -- Ему
скоро перережут горло.
     -- И поделом, -- сказал кот, злорадно ухмыляясь.
А ведь это, извиняюсь, на те же лет 20 позже Михаила нашего Булгакова. Так что насчет предтечей я был бы не столь опрометчив.
Впрочем, рассказы Виана замечательны. «Мурашки» откровенны до мурашек, и эти 10 страниц стоят, на мой вкус, всего Ремарка, которого, по заведенному обыкновению, я тоже не читал. (Тут истые поборники эмпирики конечно скривятся: «Что это он рассуждает о том, чего сам и в руки не брал»? Что тут скажешь. Сужу, каюсь. Притом сужу истово, за что буду, в свою очередь, судим суровым судом бихевиоризма). «Поездка в Херостров», «Дохлые рыбы» напоминают надушенного Хармса, хотя и не так смешны. А вот «Пустынная тропа» очень смешна, даром что про кладбище и смерть:
  -- Считайте до десяти, -- приказал Лоран.
      Больной остановился на шести.
      -- Странно, -- заметил Петер Нья. -- Обычно засыпают не раньше, чем через двадцать секунд.
      -- Я не сплю, -- пробурчал больной. -- Я умею считать только до шести...

Или:
-- Он задерживается, -- объяснил Фидель. -- К ним только что привезли женщину, у нее подбиты оба глаза и поврежден волосяной покров. Ее муж избил.
      -- А она что, сдачи дать не могла? -- спросил Майор.
      -- Знаете, что она сказала Лорану? Говорит: "Не могла я при малыше... Это бы дурно повлияло..."
      -- До чего же порой добродетельны эти женщины из простонародья, -- вздохнул Майор.

-- Он не может прийти, -- сказал наконец Пьер.
      -- Все возится с этой женщиной? -- рявкнул Майор и выругался.
      -- Нет, с ее мужем. У него сломаны два ребра, нос и шейка бедра.
      -- Хорошо еще, что присутствие ребенка ее сдерживало, -- вздохнул Майор

А в целом- это «Записки сумасшедшего», перенесенные на сто лет вперед, как если бы Гоголь наконец выбрался из своего гроба и принялся описывать окружающую действительность, издеваясь над языком заголовков и прочих литературных штампов.
Вот такой он, это витруВианский человек с именем мятежного русского царя. Почитайте его.

Feb. 2nd, 2013

Сизиф, или Туда и обратно

Сизиф
Cдетства меня мучит вопрос: почему на всех изображениях, начиная с античных амфор и кончая полотнами мастеров Возрождения, Сизиф показан на пути ТУДА? Каждый из мастеров, бравшийся за сюжет этого мифа, живописал титанический подъем. Будь то камень на плечах или глыба, упирающаяся в грудь – мы видим лишь физическую борьбу: человеческая тяга с одной стороны, гравитация при участии Богов – с другой. Титаномахия – сюжет, безусловно героический, но не столь драматичный для подобного тиражирования. Особенно чрезмерность его заметна на фоне другого, поистине психологического конфликта, который должен неминуемо произойти спустя какое-то мгновение от изображаемого. Задержи Тициан или Франц фон Штук кисть на минуту-другую, и их взору предстала бы штука посильнее не только «Фауста» Гете, но и «Девушки и смерть» Горького. Этот конфликт менее зрелищен, но стократ драматичнее, потому как по обе стороны – человек. Быть или не быть. Гамлетовская задачка, слава Богам, возводится в степень, в гугол, в гуголплекс. Не существует ни слов, ни чисел, способных описать накал полемики, бушевавшей в душе Сизифа. С гужом в руках недолго быть дюжим, но кто сдюжит этот гуж отбросить? Обезьяна не тогда стала человеком, когда взяла в руки лопату, но когда додумалась передать ее рабу. Время собирать камни давно прошло, Сизиф. Настала пора разбрасывать.

Альбер Камю задался вопросом: что заставляло коринфского царя раз за разом спускаться вниз? Кто из нас, столкнувшись нос к носу с жестокой стихией, способен на подвиг? Пожалуй, найдутся такие. Но что если подвиг заключен как раз в том, чтобы сознательно поставить себя в безвыходное положение? Сизиф решал этот вопрос не один миллион раз. Хотя почему «решал»? Что вообще значит «был обречен вечно закатывать камень»? Как можно употребить прошедшее время применительно к вечности. Энциклопедии явно недооценивают могущество Олимпийцев. Приложите ухо к земле, слышите: Топ-топ-топ-бум-топ-топ-топ-топ-топ? Это Сизиф в подземном царстве. Вот он стоит на вершине горы, почесывая натруженный подбородок стальной рукой: идти или не идти? Может на этот раз не сорвется?

Если вы хотя бы раз в жизни пытались вытащить мягкую игрушку, управляя механической «лапой» в зале игровых автоматов, вы поймете Сизифа. Геракл совершил 12 подвигов, Что ж, неплохой результат. Но геркулесовы рекорды – что ложка каши в океане достижений упрямого сына Эола. Вместе с Данаидами он представляет Высшую лигу подвижников. И единственное, чем мы можем облегчить его сизифов труд – увековечить то, что длится тысячелетиями. Только названия этим полотнам требуют уточнения: «Сизиф: попытка № 5», «Сизиф: 20 лет спустя», «Сизиф: начало». И, конечно, не за горой появление картин, на которых Сизиф будет изображен без своего неустойчивого атрибута - «Возвращение Сизифа».

Oct. 27th, 2012

Как вам такой Маяковский?

Маяк и Лиля

Известная литературная загадка: "Стихи о советском паспорте", цитата: "По длинному фронту купе и кают чиновник учтивый движется". Что имел в виду Маяковский: пароход или поезд?
Отгадки, к слову, на нет. Есть только догадки.

Вот вам моя. Я уверен, что речь о поезде. Почему? По акценту. Давайте прочитаем эту строку чуть иначе:
"По длинному фронту купе икАют..." Купе икают, понимаете? Подпрыгивают на стыках рельсов. Ик-ик, ик-ик, ик-ик… Это даже не акцент, это уже улика.

Sep. 21st, 2012

А. Грин "Крысолов": Если бы По был русским

    
Девушка положила книги на тумбу, совершила под жакетом коротенькое усилие и, привстав на цыпочки, сосредоточенно и важно дыша, наглухо соединила края моей рубашки вместе с пальто белой английской булавкой.

В том же духе: «Убийство на улице Морг» Э. По, «Песочный человек» В. Гофман, «Затворник и Шестипалый» В. Пелевин,

«Весной 1920 года, именно в марте, именно 22 числа, — дадим эти жертвы точности, чтобы заплатить за вход в лоно присяжных документалистов, без чего пытливый читатель нашего времени наверное будет расспрашивать в редакциях — я вышел на рынок...»

Я вспоминаю диалог из школьного учебника по литературе. Какой то был класс: пятый, шестой?.. Помню, что этим диалогом он открывался, то есть на дворе стоял сентябрь. В диалоге один герой, видимо, старший, с жадностью расспрашивал младшего: читал ли тот «Дубровского»? А «Мцыри»? «Вия»? (Про «Дубровского» и «Мцыри» я сейчас придумал, возможно вместо них в том диалоге были другий книжки, а вот «Вий» точно был. Я «Вия» тогда не читал и потому, видно, запомнил его лучше других). «Везет, - резюмировал с белой завистью старший, - тебе еще только предстоит все это прочесть».
Диалог этот, точнее сокрушение его героя, признаться, казалось мне несколько наигранным. Мало ли в мире нечитанных книг! Что этот «Вий»? Капля в море. Ладно бы беседа велась в тюремной библиотеке или, там, на необитаемом острове, так нет – в школе, читай не хочу! Это как переживать, что слишком мало осталось вкладышей, которых ты еще не выиграл. Или женщин, которых еще не любил. Так я думал тогда. Впрочем, о женщинах я тогда, наверно, все же не думал. По прошествии лет, я, кажется, начинаю понимать, о чем тосковал старший. Книг не становится меньше, становишься меньше ты - беднеешь, хиреешь, скукоживаешься. Не верите? А вы перечитайте того же По или Жюль Верна, которыми зачитывались в детстве, сейчас, 20 лет спустя. Ну? Нет того аппетита, того запоя, с которым глотал в детстве «Холмса» или «Всадника без головы». И не будет. Да, друзья, в одну реку нельзя войти дважды. И не потому, что река утекла, а потому что ты - утек.

Книга, о которой речь, из тех диковин, которые поворачивают реки вспять, возвращают стихию в старое русло. Верите ли, но я читал этот рассказик, как «Убийство на улице Морг» - в тот самый первый крышесносящий раз. А ради такого, согласитесь, стоит не только читать, но и жить.
«Крысолов» - это как если бы По был русским. У Грина с По вообще немало общего. Во-первых, оба они, как говорят на Лурке, усаты. (Известно, что Грин не расставался с портретом Эдгара. Возможно, он находил портретное сходство?) Оба рано познали смерть близкой женщины. Но главное, страницы обоих полны пограничными психическими состояниями, если не сказать отклонениями. Рассказы Грина, как и По, это история болезни, анамнез автора. «Крысолову» нетрудно поставить диагноз, ему (а точнее – Грину) и ставят, но нужно ли? Почему не допустить, что герой (лирический, какой же еще) болен только холодом, голодом и любовью, а единственная граница, которую ему приходится пересекать – граница добра и зла, света и тьмы, белого и черного? (Эта монохромная палитра лишний раз дает повод сравнить «Крысолова» с декадентскими рассказами По - ему весьма пошли бы литографические иллюстрации Бердслея).

Что бы то ни было, «Крысолов» - это до дрожи прекрасный детектив с ослепительной развязкой в финале, после которой, совсем как после пелевинской «Ники», вам захочется перечитать рассказ. Но для начала хотя бы прочитайте.

«...Вдруг моему лбу стало тепло от приложенной к нему женской руки, в то время как окружающее, исказив и смешав линии, пропало в хаотическом душевном обвале. Дикий, дремучий сон уносил меня. Я слышал ее голос: «Он спит», — слова, с которыми я проснулся после тридцати несуществовавших часов. Меня перенесли в тесную соседнюю комнату, на настоящую кровать, после чего я узнал, что «для мужчины был очень легок». Меня пожалели; комната соседней квартиры оказалась на тот же, другой день, в моем полном распоряжении. Дальнейшее не учитывается. Но от меня зависит, чтобы оно стало таким, как в момент ощущения на голове теплой руки. Я должен завоевать доверие…
И более — ни слова об этом».

Sep. 8th, 2012

Бочка Данаид, или Природа нимфомании

Когда в ходе гастролей выяснилось, что Айседоры Дункан желает сыграть роли сразу всех 50 данаид, один из критиков высказал мнение, что танцовщицу следует показать Фрейду.
Морис Лебрен
В пору увлечения «Дозорами» я особенно впечатлился одной идеей Лукьяненко: Иные – не сверхлюди, одаренные паранормальными способностями, а, напротив, - недолюди, чей уровень талантов существенно ниже обыкновенного. В силу этого нижележащего положения Иные уподобляются «сосуду», в который, как в низину, стекает сила с окружающих. То есть они иллюстрируют собой закон сообщающихся сосудов применительно к энергетическим потокам. Я думаю, такова природа нимфомании.

Нимфоманки – род Иных. В силу какого-либо вмешательства, или же по рождению, их «сосуд сексуальности» оказывается расположенным ниже обычного и, в соответствии с физикой, неизбежно стремится вобрать в себя все близлежащие соки. Интересно в этой связи мнение физиологов: сексуальная энергия женщины находится в обратной зависимости от длины ног. То есть: чем короче ноги (ниже «сосуд»), тем активнее он наполняется – все тот же закон физики!

Вы понимаете, к чему я клоню? Данаиды, дочери царя Даная, были наказаны нимфоманией. Ибо что есть нимфомания, как не бочка с дырою в днище? Напомню, дочери царя Данаи были наказаны не за что-нибудь, а за убийство мужей, и не когда-нибудь, а в первую брачную ночь. Но обо всем по порядку.

«Всей страной, которую орошает благодатный Нил, владел Египт… Данай же правил в Ливии» - так начинается миф о Данаидах. Теперь вы видите, что моя аналогия с низинами не надумана? «…Боги дали Египту пятьдесят сыновей. Данаю же пятьдесят прекрасных дочерей. Пленили своей красой данаиды сыновей Египта, и захотели они вступить в брак с прекрасными девушками, но отказали им Данай и данаиды…» Вот оно! Данаиды не просто выказали строптивость, они пошли против течения (Нила) и против законов Природы!

Конечно, Природа взяла свое. Спустя непродолжительно время прогремело пятидесятикратное «горько»: «Кончился шумный свадебный пир; замолкли свадебные гимны, потухли брачные факелы... Вдруг в тиши раздался предсмертный тяжкий стон, вот еще один, еще и еще…» Нет, друзья, тот стон прозвучал не с брачного ложа. «Ужасное злодеяние совершили под покровом ночи данаиды. Кинжалами, данными им отцом их Данаем, пронзили они своих мужей, лишь только сон сомкнул их очи…» История стыдливо умалчивает, чем была вызвано эта «убийство в восточном Аргосе», но проговаривается, называя его «пронзительным». Конечно, столь крепкий сон пылких сынов Египта был вызван консумацией и пронзенные данаиды мстили за свое утраченное девичество. Они не знали, что в дар им был принесен сосуд любви, который им следовало наполнять со своим суженым. Была лишь одна из пятидесяти – Гипермнестра, которая приняла Дар и не посмела зарезать своего мужа Линкея, за что была осчастливлена: «Боги благословили этот брак многочисленным потомством великих героев. Сам Геракл, бессмертный герой Греции, принадлежал к роду Линкея».

А что же данаиды? Мало того, что они пошли по рукам: «Царь Данай устроил в честь богов-олимпийцев великие игры. Победители в этих играх получили как награду в жены дочерей Даная». Они сполна вкусили Плода, что был отвергнут ими: «Данаиды должны наполнять водой громадный сосуд, не имеющий дна. Вечно носят они воду, черпая ее в подземной реке, и выливают в сосуд. Вот, кажется, уже полон сосуд, но вытекает из него вода, и снова он пуст. Снова принимаются за работу данаиды, снова носят воду и льют ее в сосуд без дна». За отказ разделить брачное ложе они были наказаны богами со всей пронзительной мудростью. Дальнейшее вы уже знаете.

Sep. 5th, 2012

Догнать черепаху



Вы помните эту историю с Ахиллесом, преследующим черепаху: пока он добежит до места, где была черепаха, та проползет втрое меньше? Пока герой покроет и это расстояние, мерзкое земноводное проползет еще чуть-чуть и так до бесконечности. Чертовски трудно отделаться от этой иллюзии недостижимости черепахи, не правда ли? Однако же мы знаем, что в действительности Ахилл одним прыжком догонит и перегонит ее. Стоит отвлечься от рассуждений угодливого Зенона, как все встает на свои места. А теперь представьте, если бы я попросил назвать вас самое большое число вселенной. То есть абсолютный максимум. Что вы на это скажете? Конечно, начнете объяснять, что нет и не может быть ответа на этот вопрос. Что каким бы большим число ни было, прибавь к нему единичку, и оно станет хоть чуть, но больше. Логично? Логично. Как у Зенона. Меж тем Абсолютный максимум есть, он в каком-то шаге от вас, но вы не можете совершить этот геройский прыжок, чтобы оседлать черепаху Зенона. Вы идете на поводу у чужой навязанной логики, позоря звание героя. А вы ведь герои! Так перестаньте же бесконечно плюсовать единички, совершите этот ахиллесов скачок к Абсолюту, иначе всю жизнь проведете в погоне за черепахой. Вы со мной? Тогда прыгаем.

Я знаю только то, что ничего не знаю. В этом откровении Демокрита сообщены два способа знания мира, вместе составляющих единственный способ его познания. Первое - собственно, знание - научное. «Я знаю…» Оно позволяет анализировать мир, дробя его на составляющие, плюсовать те самые единички, бесконечно множа наше знание о мире, в конечном итоге приводящий к выводу о невозможности познания. Это тот самый мчащийся за черепахой Ахиллес. «…что ничего не знаю». Это отважная расписка в собственном невежестве, но в этом выводе заложен путь к скачку, к прорыву. Ибо осознание незнания - и есть способ покрыть то пустое пространство, что отделяет Ахилла от черепахи, а нас от Абсолюта (Бога). Важно прийти к пониманию, что его не покрыть знаниями, не заплюсовать единичками. Его можно перемахнуть, отбросив груз знания, вылупившись из плоскости логики в космос бытия. «Я знаю только то, что ничего не знаю». Признайтесь в этом, простите себя за это, произнесите это древнее заклинание и вы перенесетесь в мир любви, веры и искусства. А там уже и до Бога рукой подать.

Вы спросите Как? А вот так. Напишите вместо Бога - Б-г. Да-да, через черточку. В этой черточке заключено признание в незнании. С помощью нее мы показываем: это конечно не Бог, но только лишь написание, наше представление о Нем, положенное на бумагу и облеченное в буквы. Эта черточка и есть расстояние между знанием и абсолютом, между Ахиллом и черепахой, между словом и Богом. Ап! - и по мановению этой волшебной палочки мы перенеслись к Нему.

Еще раз. Не бойтесь отказать себе в знании – порой, этой способ познать гораздо большее. Незнание - та любовная связь, которая, совсем как та черточка, увлекает всех нас к единству, к обретению одной единственной вселенной. К Абсолюту. Только помните: чтобы отказаться от знания, сначала нужно его обрести. Это все, что я хотел рассказать вам сегодня.

Jul. 20th, 2012

Есенин как подкаблучник

Есенин

Начнем с окоема. Это магическое слово – ключ к женской природе матери сырой земли. Окоем это пространство, которое емлет око. Это сила той черной дыры, что одна во всем мире способна объять необъятное. Эта сила всеобъемлюща. Лучше других эту женскую силу природы умел чувствовать Есенин.

Гой ты, Русь, моя родная,
Хаты – в ризах образа...
Не видать конца и края –
Только синь сосет глаза.

Посмотрите: синь сосет глаза, вот он окоем в действии... В конце концов поэт был высосан этой силой, задушен ее не знающими меры объятиями. Вы не задумывались, почему один пускает себе пулю в лоб, а другой сует голову в петлю? Впрочем, мы опережаем события.
Подкаблучник совсем не ничтожество, во всяком случае не большее, чем любой идолопоклонник. Подкаблучник сотворяет кумира из Женщины, поклоняется ей как божеству, приносит себя ей в жертву. Каблук это кончик той смертоносной иглы, убивающей хранимое в яйце бессмертие. Все мы живем под каблуком у природы, а земная ось есть та самая шпилька. Все мы чувствуем тяжесть этого давления, этого атмосферного каблука. И пусть иные страждут свергнуть эту длань со своего плеча, перевернуть все с ног на голову, всем нам суждено быть распятыми на этом колу. Точку опоры никто не даст.
А ведь чувствовал поэт в себе иную еретическую веру, неверность женскому! Как у всякого подкаблучника, выражалась эта ересь в пьяных кабацких загулах:

И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.

Но даже самый горький пропойца-подкаблучник, даже самый пьяненький Мармеладов не гуляет так, как делает это кутила-мужлан. Подкаблучник гуляет «от», он всегда чувствует над собой вину греха, измену себе, от которой после, по возвращении в лоно, с жаром открестится, как делает это поэт в исповедальном «Письме матери»:
Ничего, родная! Успокойся.

Это только тягостная бредь.
Не такой уж горький я пропойца,
Чтоб, тебя не видя, умереть.
Я по-прежнему такой же нежный
И мечтаю только лишь о том,
Чтоб скорее от тоски мятежной
Воротиться в низенький наш дом.

Мать для Есенина – олицетворение женского, даже мрак вкруг ее синий - это все та же сосущая синь, цвет Женщины. И эта синь везде, она безотрывна, как горизонт, как окоем. Такова «синь тюркская» и «каспийская», высасывающая не только глаза, но и кровь, вырывающая куски из сердца, оставляющая на нем раны, имя которым печаль и испуг. Поэт спешит исповедаться, признаться в своей вере, верности своему божеству, в том, что измена - лишь морок, мимолетное затмение, наговор, тягостная бредь. «Я такой же нежный», - успокаивает он встревоженное божество. Нежный, то есть женный, женский, есенный. «Я тоскую без Дома, мечтаю вернуться в него из чуждого казенного». Он первый признается, что очередной загул - это мятеж, против своего бога, против себя, бесовщина. Есенин ласков, как теленок и безотказлив, как горничная. Не зря по-английски его пишут Yesenin.

Но если есть инь, должен быть и ян? Олицетворением мужского начала прилежно служит финский нож. Кончить, получив в сердце финку, значит предать свою веру, все чему поклонялся при жизни. Для Есенина это тягчайший грех. Но и соблазн, сладкий плод, от которого он бежит всю жизнь.
Стреляющий себя до конца верит в мужское начало, его бог – Ярила. Кутила гуляет «к», он исполнен правоты и полноты, в кутеже он обретает своего мужского бога, обретает себя. Таковы студенческие гаудеамусовы попойки, так гуляют мушкетеры у Дюма и вообще французы. Таков был Маяковский и таковым не был Есенин.

«Письмо матери» - это воззвание к своему естеству, к природе, это искупающее покаяние, это молитва богоматери. И все же в этой исповеди побеждает бес.

Я вернусь, когда раскинет ветви
По-весеннему наш белый сад.
Только ты меня уж на рассвете
Не буди, как восемь лет назад.
Не буди того, что отмечталось,
Не волнуй того, что не сбылось,—
Слишком раннюю утрату и усталость
Испытать мне в жизни привелось.
И молиться не учи меня. Не надо!
К старому возврата больше нет.

Не буди, не тревожь, не тормоши: я с тобой, я в свету, только дай поспать, пожить мороком, испить чашу ереси до дна, до священной белой весны, до возвращения в раскинувший ветви сад, разверзший лоно петли. Ерунда что Хулиган имеет британские корни, это очень русское слово. Хулиган это нашкодивший подкаблучник. В хулигании всегда можно ощутить примесь осознаваемой вины. Это озорство против правил, это хула. Упорно называя себя хулиганом Есенин, едва ли то ведая, расписывается в мнимости своей маскулинности, в победе своей нежности. Разбойник преступает чуждый закон, Хулиган преступает себя.
Закончим автоэпитафией, которая подводит черту под сказанным:

Любил он родину и землю,
Как любит пьяница кабак.

Jun. 7th, 2012

По по, или Заметки на полях "Убийства на улице Морг"



1. Начнем с названия.
The Murders in the Rue Morgue В половине доступных мне русских переводов оно переводится, как в оригинале – во множественном числе («Убийства...» или даже «Двойное убийство...», в половине – в единственном. Русский язык позволяет сделать и то, то, если принять во внимание, что слово «убийство» может означать не только единичный акт, но и обобщенное действо (в значение «смертоубийство»), более подходящее по духу сюжета.
Готичность ее русского перевода поддержана в общем во всех языках – английский, итальянский, немецкий, испанский (всё языки, приписанные свидетелями пронзительному голосу убийцы). Но лишь для французского перевода мой словарь первым ставит иное значение morgue - надменность, спесь, высокомерие, чванство – помещая «морг» на второе место. «Убийство на улице Спесь». По мне так весьма в духе По и Дюпена. Это и чувство превосходства Homo Sapiens, и чванство полицейских «лестрейдов», и надменность «шахматных аналитиков», и высокомерие прорицателей, но об этом ниже. Пока дополним перечень возможных коннотаций названия улицы американским словечком morgue из жаргона журналистов – «отдел хранения справочного материала в редакции газеты».

2. Эпиграф.
«Что за песню пели сирены или каким именем назывался Ахилл, скрываясь среди женщин, - уж на что это, кажется, мудреные вопросы, а какая-то догадка и здесь возможна».
Сэр Томас Браун. Захоронения в урнах
Обращая мысль Брауна на текст По, хочется задаться таким, к примеру, вопросом: что это была за «весьма редкая и весьма замечательная» книга, которой мы обязаны знакомству автора с Ш. Огюстом Дюпеном, без которого, в свою очередь, не было бы ни титульного произведения, ни «Тайны Мари Роже», ни «Похищенного письма»?

3. Привет от Набокова.
«Как сильный человек наслаждается физической ловкостью, предаваясь таким упражнениям, которые приводят его мускулы в движение, так человек анализирующий... извлекает наслаждения даже из самых тривиальных занятий, приводящих его талант в действие. Он увлечен загадками, игрою слов, иероглифами...»
В Лолите Набоков не единожды обращается к По. Кажется, выкинь из текста «иерог» - и получишь точное описание пристрастий Гумберта в порядке возрастания: физические упражнения, игра слов, лифы... Но в «Убийстве» мы имеем образчик иного пристрастия...

4. Настоящая мужская дружба.
«Мы были приведены к более тесному соприкосновению той случайностью... Мы увиделись друг с другом еще и еще... Я был удивлен, кроме того, обширными размерами его начитанности; и, превыше всего, я чувствовал, что душа моя загорается от причудливого пламени и живой свежести его воображения. Ища в Париже удовлетворения целей, составлявших тогда предмет моих алканий, я чувствовал, что общество такого человека было бы для меня неоцененным сокровищем, и в этом чувстве я чистосердечно ему признался. В конце концов было условлено, что мы будем жить вместе...»
Фуф! Стремительное развитие романа, ничего не скажешь. Общие интересы, соседство рук, случайное столкновение взглядов, разгорание пламени... Хотелось бы отнести куртуазность описания на счет серебряного Бальмонта, но приходится признать, что оригинал По столь же богат «чувствами» и страстью.
«...Если бы рутина нашей жизни в этом обиталище была известна миру, нас бы сочли за сумасшедших – хотя, быть может, сумасшедших безобидного свойства. Наше затворничество было полным... Мы существовали лишь сами в себе и друг в друге... И в эту причудливость, как во все другие его причуды, я спокойно вовлекся, отдаваясь его безумным выдумкам с полным увлечением... Тогда мы устремлялись на улицу, рука об руку... блуждая и уходя далеко, до позднего часа ища... той бесконечности умственного возбуждения, которой не может доставить спокойное наблюдение».
Ох, чего только ни случится меж двумя мужами в пустынной части Сен-Жерменского предместья! Беседы об Эпикуре и стереотомии (пересечении твердых тел) – самое целомудренное из возможных времяпрепровождений. Впрочем неслыханное убийство отвекло Автора от возможного продолжения этой линии.

5. Perdidit antiquum litera prima sonum.
«Утратила былое звучание первая буква (лат.). Я говорил вам, что стих этот имел отношение к Ориону, раньше писавшемуся Урион».
Походя отметим забавное звучание этого отрывка именно в русском языке: «писавшемуся Урион» (у Гальпериной: «когда-то он писался Урион»), и задумаемся, к чему упомянута эта латинская максима. Какую игру слов предлагает нам По?
Кто скрывается за маской Дюпена: Lupin (версия Мориса Леблана)? Rupin? Supin?

6. Сен-Рок.
И опять в русском переводе топонимика преступления говорит больше, нежели в оригинале. Спонтанное убийство в квартале Святого Рока... Какая шпилька в адрес приспешников фатализма. Две шпильки!
Правильный перевод, конечно, Святой Рох – квартал назван в честь этого мифического защитника от чумы и холеры. Чума на оба ваши дома, мадам Л’Эспанэ!

7. Л’Эспанэ.
Что означает это имя? Испанка, да еще гадалка... Отсылка к Мериме? «Кармен» или даже, учитывая мотив Deus ex machine, «Венера Илльская». Среди соседей говорили, «что мадам Л’Эспанэ предсказывала судьбу». Вот она обещанная в пункте первом насмешка над высокомерием прорицателей, к коим к слову относился и Сен-Жермен.

P.S. Это сегодня По называют родоначальником всего мирового детектива, а при жизни его обвиняли в подражании Гофману и заимствованию у немецкой романтики. Смею надеяться, что мои «7 ножей в спину дедукции» будут восприняты лишь как робкая попытка потягаться с мэтром Эдгаром в загадывании загадок. И более – ни слова об этом.

May. 27th, 2012

Соль земли



Мы живем в самой лучшей земле. Мы сами приспособили ее для жизни, и только мы можем называться землянами, тогда как все прочие – наземляне. Мы ушли под землю по собственной воле, но подозреваем в злом умысле весь мир. Мы не любим их, за это они не любят нас. Мы глядим исподлобья, сквозь ресницы и брови – мы не привыкли к солнцу и свету, теплу и сухости. В глубине души мы не верим, что на солнце можно жить.

Наши души как наши пещеры: широкие и неглубокие. Мы можем сделать подкоп и разрушить то, что построили другие. Мы поступаем так не со зла и обижаемся, когда нас обвиняют в агрессии. Когда мы делаем вылазки к Ним, мы чувствуем себя не в своей тарелке, мы нервничаем и оттого много едим и пьем. Мы пугаемся, капризничаем, а они думают, что мы такие всегда. Мы источник загадок и чудес для наземлян, за это они сочиняют сказки про наше богатство, коварство и магию. Мы не добрые и не злые, мы такие, как заслуживаете этого вы: радушны, но можем наказать за жестокость и алчность. Немцы боятся нас, англичане – посмеиваются, американцы толком не знают.

Мы поднялись из-под земли много лет назад, но остаемся обитателем сырого и темного подполья. Мы - дети подполья. Наша мать - сыра земля. Она - наш дом. Из подполья состоит наша жизнь. В подполье мы вынашиваем свои планы, отсюда следим за остальным миром. Мы профессиональные подпольщики и террористы, хозяева недр и закромов, военных арсеналов и шпионских катакомб. Мы любим держаться в тени, в тени мы держим свои дела и свои тела.

Мы не забыли тех времен, нас тянет обратно в земли предков, поэтому мы лучше всех на земле копаем и роем, лучше всех владеем лопатой и кайлом. У нас самые бескрайние недра и бездонные закрома. Мы любим наши металлы, руды, камни и в глубине души недолюбливаем то, что не сделано из камня и металла. Мы хитры и изобретательны, но наверху об этом не знают. Мы создаем шедевры, но непривыкшие к дневному свету они видят лишь черные квадраты. Мы любим железо за то, что оно холодит наши горячие ладони. Мы непревзойденные кузнецы, мы куем мечи из орала, создаем орудия для Богов. Мы изобретаем орудия и механизмы, их знает весь мир, потому что наши орудия и есть мир, без них не было бы мира. Это мы создали волшебную цепь Транссиб, которая удерживает вместе Восток и Запад; огненное копье Тимофея, которым вооружены все слабые мира сего; мы выковали стальные волосы для Катюши – богини войны. Мы можем копать, и не можем не копать. Мы окружены породой, чтобы создавать мы должны разрушать: котлованы и окопы, ямы и шахты, могилы и метро.
Каждый из нас мечтает вернуться на родину, поэтому мы так мало заботимся о своем здоровье и не помогаем старым – тем, кто одной ногой на родине.

Мы так и не привыкли жить на поверхности. У нас много земли, но мало воздуха. Нас пугает размах полей, лугов и степей, мы стремимся завалить их мусором, перерыть и перекопать, чтобы простор не тяготил нас. Мы привыкли жить впроголодь, нас пугают плодородные земли, обильные урожаи, богатые рыбой реки. Мы привыкли продираться по лазам с тачкой в руках и киркой на плече, мы боимся ровных дорог. Мы стремимся скорее проскочить, поглотить этот тянущий простор в своем чреве. Мы рослы и широкоплечи, но привыкли ходить в три погибели. Мы любим возвышаться, но не любим, когда кто-то возвышается над нами.

Мы рослы, но это незаметно, потому что мы вынуждены всю жизнь пригибаться: потолки пещер невысоки. Нам тяжелее других, на нас давит больший слой атмосферы, а это нелегкая ноша. Мы горбаты от этого давления и вынуждены поддерживать встречное давление, чтобы не быть раздавленными. От этого мы стремимся заполнить себя всем, что пожиже да погорючее. Это наш способ борьбы с природной несправедливостью. Мы бровасты и коренасты, пузаты и бородаты. Мы сами с усами. Мы любим носить бороды и не любим, когда нам не позволяют делать этого. В конце концов гном без бороды не станет эльфом.

У каждого из нас есть кирка, но она нужна для ощущения собственной харизмы, мы не любим махать ею как какой-нибудь старатель. Мы не старательны, мы ищем вдохновение в лени и находим его. Мы недоверчивы, но наивны. Мы инертны из-за того, что в пещерах время течет медленнее. Мы можем веками терпеть обиду, зато потом в раз поднимемся по сигналу, как мыши за гаммельнским крысоловом. И наломаем столько дров, чтобы хватило на 1000 лет и 2000 зим. Мы любим зиму, зимой мы чувствуем себя почти так же, как под землей. В снегу нам теплей, чем в песке, а на льду мы чувствуем себя лучше, чем на траве – в конце концов, мы не коровы.

Мы любим праздники за их праздность, балаган пьянит нас разудалой беспечностью. Безделие страшит, мы знаем силу лени, но толпа прибавляет дерзости: все гуляют, а я чем хуже?
У нас редки гости, но оттого мы любим их сильней, любим больше чем даже себя, готовы лелеять их как Белоснежек, но обижаемся, если в ответ гости не хвалят нашего радушия, красот наших городов и наших женщин. Мы завидуем им, но не умеем выбраться, оттого злобно смеемся и пакостим. Они с удивлением принимают тех, кто вылез, а мы считаем их предателями.

Гномы от слова гносис, мы обладаем тайным знанием, но забыли как его расшифровать. Мы древнее имени, которое носим. Наш язык – язык кенингов и аллитераций. У нас есть клады, но мы храним их сами от себя. Нами правили 7 подземных королей, но мы не сумели распорядиться сокровищем и обратились к северному герою, чтобы он рассудил нас. Северный герой сразил наших королей и стал править нами. Нас попирают и топчут, но мы не в обиде. Мы отдельная ветвь человечества, мы гномиды, вы – гоминиды. Мы – первоэлемент, земная элементаль, дух. Мы - соль земли.

Previous 10